Утро началось с того, что Ника Северова попыталась натянуть одеяло на голову, но рука наткнулась на что-то твердое, холодное и металлическое.
Она открыла один глаз.
На подушке, прямо рядом с ее лицом, лежал двуручный меч. Тот самый, выкованный из отчаяния, с лезвием из звездного серебра. Он занимал ровно две трети их огромной кровати.
— Ариэль, — сонно простонала Ника, пихая ледяную рукоять пальцем. — Я просила купить увлажнитель воздуха, а не реликвию в спальню. Он капает мне на шелк.
Ариэль что-то неразборчиво промычал из кресла в углу. Он снова пытался освоить человеческий сон. За три месяца, прошедшие с визита Азазеля, он так и не привык к тому, что телу нужно отключаться на восемь часов. Большую часть ночи он проводил, глядя в окно или читая «Капитал» Маркса, который нашел в тумбочке Ники. Он утверждал, что земная экономика — это единственное зло страшнее Бездны.
— Он не капает, он презирает, — Ариэль открыл глаза. Кровавая радужка в утреннем свете казалась почти уютной. — Он скучает по отцу. И по геотермальным источникам Ядра. У тебя слишком мягкий матрас.
— У меня матрас из пены с эффектом памяти, — Ника села, зябко кутаясь в одеяло. Осень вступала в свои права, и отопление в их пентхаусе еще не включили. — А у тебя — склероз. Мы договорились, что холодное железо спит на кухне.
— На кухне спит Барсик, — Ариэль потянулся, и его суставы издали звук, похожий на хруст ломающихся костей. — И он рычит, если я пытаюсь положить туда клинок. Говорит, что это нарушение его астральной территории.
Ника вздохнула. Ее жизнь превратилась в сюрреалистичный ситком, где декорации стоили миллионы, а главные роли исполняли Падший Архангел, воскресшая мать и кот-демон.
— Где мама? — Ника спустила ноги с кровати и тут же ойкнула — пол был ледяным.
— В шесть утра она объявила войну кофемашине, — Ариэль кивнул в сторону кухни. — Я слышал звуки, похожие на штурм Бастилии. Сейчас она, кажется, ведет переговоры о перемирии с помощью инструкции на корейском языке.
Ника встала, плотнее запахивая огромную футболку Ариэля, которая на ней выглядела как платье.
— Я в душ. И если к моему выходу меч всё еще будет здесь, я использую его, чтобы почесать Барсика за ухом. Поверь, ему это не понравится.
Она ушла в ванную, оставив дверь приоткрытой.
Ариэль посмотрел на меч. Протянул руку, но не коснулся лезвия.
— Слышал? — спросил он у клинка. — Она хочет тебя обидеть.
Меч ответил низким, вибрирующим гулом, от которого задрожали окна.
— Я тоже ее люблю, — вздохнул Ариэль и щелкнул пальцами.
Меч растворился в воздухе, чтобы материализоваться в специальной стойке в гостиной, рядом с фикусом, который Ариэль случайно оживил на прошлой неделе. Теперь фикус пел по ночам оперные арии.
Когда Ника вышла из душа, завернутая в белоснежное полотенце, на кухне пахло не только кофе, но и горелым пластиком.
Нина стояла у окна, сжимая в руках кружку. Она выглядела отдохнувшей, но в ее глазах появилась новая, стальная твердость. Три месяца жизни с дочерью и бывшим Князем Ада не прошли даром.
— Она победила, — мрачно сообщила Нина, кивнув на дымящиеся останки итальянской техники на столешнице. — Кофемашина совершила сеппуку.
— Я предупреждала, что нельзя нажимать все кнопки сразу, — Ника подошла к матери и поцеловала ее в макушку. — Доброе утро, мам.
— Доброе, — Нина наконец улыбнулась. Улыбка была усталой, но настоящей. — Твой... зять... сказал, что может сварить кофе в турке, используя вулканическую лаву. Я отказалась. Боюсь, управляющая компания не оценит просевший фундамент.
— Он просто хочет быть полезным, — Ника достала из шкафа старую медную турку. — Это у него период адаптации.
— Его период адаптации длится пятьсот лет, — Нина взяла полотенце и начала подсушивать Нике кончики волос. — Ника, нам нужно поговорить.
Ника напряглась. Этот тон она знала. Так говорят перед тем, как сообщить о раке или о том, что дедушка оставил в наследство не квартиру, а долги перед мафией.
— Что случилось? Отец?
— Твой отец в порядке, — Нина поморщилась. — Насколько может быть в порядке человек, который является частью интерьера в гостиной. Он вчера пытался корчить мне рожи, когда ты ушла в магазин. Я всё думаю... Ника, как мы будем жить дальше?
— В смысле? — Ника засыпала кофе в турку. — У нас есть две квартиры, неограниченный запас темной материи и скидка в «Геенне». По-моему, это называется «американская мечта».
— Я не об этом, — Нина повернула дочь к себе. — Ты — Пустота, Ника. Ты держишь в себе Клинок Отчаяния, твоя пустота гасит Бреши, а твой муж может сжечь город щелчком пальцев. А я... я просто Нина. Пенсионерка из Твери.
— Ты моя мать, — твердо сказала Ника. — И ты не просто Нина. Ты — женщина, которая добровольно сошла с ума, чтобы спасти младенца. Ты — Оракул, который три года держал в себе часть души Падшего, чтобы он не замерз.
— Я чувствую себя старой, — тихо призналась Нина. — Когда я смотрю на вас... на то, как вы смотрите друг на друга... я боюсь, что стану для вас обузой.
Ника замерла. Она медленно положила ложку.
Она подошла к матери вплотную, взяла ее лицо в свои ладони — такие же, как у Нины, только с золотым узором вен под кожей.
— Слушай меня внимательно, — голос Ники стал тихим, но в нем зазвенела та самая пустота, от которой когда-то дрожала Бездна. — Ты когда-нибудь видела, как Ариэль спит?
— Он не спит.
— Он пытается, — Ника улыбнулась. — Он ложится рядом со мной, кладет руку мне на талию и дышит. Он дышит, мам. Он учился этому три месяца. Он говорит, что мой запах... запах обычного человеческого шампуня... единственное, что не дает его мозгу взорваться от вечности.
Ника подвела мать к двери спальни и кивнула на кресло, где Ариэль, свернувшись в невозможной для человека позе, всё-таки задремал.
— А теперь посмотри на него, — прошептала Ника. — Посмотри на самого страшного Падшего в истории. И скажи мне, кто здесь обуза.
Нина смотрела на мужчину, который во сне выглядел почти уязвимым. На того, кто держал в руках сердце Бездны и всё равно боялся просыпаться, потому что во сне Ника иногда плакала.
— Вы идиоты, — прошептала Нина, и по ее щеке покатилась слеза. — Оба.
— Самые лучшие, — Ника обняла мать крепко-крепко. — Мам, мы семья. А в семье бухгалтерию не ведут. В семье просто... живут.
Ариэль проснулся от звона.
Он открыл глаза мгновенно, готовый к бою.
В гостиной было светло. Нина и Ника сидели на полу, окруженные горами чеков, квитанций и банковских выписок. Они пили чай из старых кружек и громко смеялись.
— Я тебе говорю, — Нина тыкала пальцем в бумагу, — этот счет за «астральную дезинсекцию» — липа! Какая у них может быть ставка НДС, если они не зарегистрированы в налоговой?!
— Мам, они из Шестой Бреши, — Ника вытирала выступившие от смеха слезы. — У них ставка «сколько совесть позволит».
Ариэль сел в кресле, наблюдая за ними.
Ника почувствовала его взгляд. Она подняла голову, и ее лицо осветилось такой улыбкой, что золотая печать на ее руке вспыхнула мягким светом.
— Проснулся, спящая красавица, — крикнула она. — Иди сюда, у нас тут финансовый апокалипсис.
— Я думал, мы договорились, что ты не берешь работу на дом, — Ариэль поднялся, разминая шею. Он подошел и поцеловал Нику в висок, а затем, чуть помедлив, поцеловал в макушку Нину.
— Это не работа, это семейное хобби, — Ника поймала его руку и переплела свои пальцы с его. — Кстати, о семье.
Она посмотрела на него снизу вверх. В ее карих глазах плясали чертики.
— Азазель прислал счет за Брешь.
— Я не буду платить, — тут же ощетинился Ариэль.
— И не надо, — Ника нажала кнопку на селекторе. — Барсик? Иди сюда. У нас тут неоплаченный моральный ущерб.
Из спальни, грациозно переступая через пороги, вышел рыжий кот. Он запрыгнул на колени к Ариэлю, посмотрел на него желтыми глазищами и требовательно боднул в подбородок.
— Он говорит, — перевела Ника, — что если Князь Пылающий не перестанет пугать его мать и не купит наконец нормальный кошачий корм вместо душ грешников, он нагадит ему в любимые ботинки.
Ариэль посмотрел на кота. Потом на Нику. Потом на гору квитанций.
Он запрокинул голову и расхохотался.
Это был не смех Корректора и не рык Пылающего. Это был смех абсолютно, безнадежно счастливого мужчины.
— Доброе утро, — сказал он, когда смог дышать. — Я люблю вас. Даже тебя, шерстяной тиран.
Барсик в ответ лишь презрительно дернул хвостом, спрыгнул на пол и пошел требовать завтрак.
Где-то в гостиной, в вазе, отец Ники, вплавленный в рукоять меча, попытался изобразить пальцами кавычки.
Жизнь продолжалась. И баланс сходился идеально.