Прошло полгода.
Зима в этом году выдалась на удивление мягкой, но в пентхаусе на двадцать пятом этаже всегда было тепло. Не от батарей — от того первородного огня, который Ариэль теперь умел дозировать с аптекарской точностью. Он больше не сжигал сковородки. Теперь он просто поддерживал идеальную температуру для заваривания пуэра.
Ника вышла из спальни, кутаясь в его рубашку. Рубашка была длинной, почти до колен, и пахла озоном и дорогим парфюмом.
— Ты передвинула фикус, — голос Ариэля прозвучал из кухни. В нем слышалась легкая тревога. — Он теперь не видит восточного окна. У него начнется творческий кризис.
— У него начнется кризис, если он еще раз споет «Аве Марию» в четыре утра, — Ника подошла к огромному панорамному окну. — Я передвинула его, потому что он загораживал мне вид на город. Я, знаешь ли, тоже имею право на фэн-шуй.
Ариэль стоял у кухонного острова, нарезая овощи. Движения были выверенными, почти хищными, но нож в его руке выглядел абсолютно мирно.
— Твой фэн-шуй заключается в том, чтобы сваливать счета за электричество в одну кучу с моими отчетами из Бездны, — он кивнул на стол, где действительно лежала гора бумаг. — Я вчера чуть не оплатил твой штраф за парковку кровью невинного грешника.
— Это было бы неэффективно, — Ника взяла яблоко из вазы и подошла к нему. — Грешники сейчас в дефиците, инфляция. Просто подпиши здесь.
Она ткнула пальцем в очередную квитанцию.
Ариэль вздохнул, отложил нож и притянул ее к себе, усаживая на край столешницы прямо рядом с разделочной доской.
— Ты превратила меня в домохозяйку, — пробормотал он, зарываясь лицом в ее волосы. — Пылающий Архангел, Князь Нейтральный, повелитель первородной тьмы... считает калории в твоем обезжиренном твороге.
— Ты не повелитель тьмы, ты — мой муж, — Ника поцеловала его в кончик носа. — И если ты не отпустишь меня, ужин сгорит.
— Пусть горит, — прошептал он, но руку с ее талии всё же убрал.
Ника спрыгнула на пол.
— Кстати о муже. Где моя мать?
— В спальне. Ведет переговоры, — Ариэль снова взялся за нож.
— С кем? — Ника замерла с яблоком в руке.
— С твоим отцом.
Это было самое странное зрелище в мире.
Нина Северова сидела в позе лотоса на кровати. Напротив нее, в кресле, сидел мужчина.
У него были глаза Ники — тот же теплый карий цвет — и абсолютно седые волосы. Его тело всё еще состояло из плоти и крови (спасибо сложной некромантии Ариэля и упрямству Нины), но сквозь кожу иногда проступали тонкие золотые линии — эхо того клинка, которым он был три года.
— Ты не можешь просто сказать «привет», — терпеливо объясняла Нина. — Она боится, что ты разлюбил борщ.
— Я не ел борщ пятьсот лет, — голос отца был хриплым, словно он давно не пользовался голосовыми связками. — Я вообще не ел.
— Вот! — Нина подняла палец. — Это отличный повод начать. Я составила меню на неделю. В четверг — тефтели.
Дверь скрипнула.
Виктор — так звали отца Ники — резко обернулся. Его тело инстинктивно напряглось, принимая боевую стойку, а в глазах на секунду полыхнул обсидиановый блеск Клинка Отчаяния.
— Это рефлекс, — тут же успокоила его Нина. — Выдыхай. Это просто дочь.
Ника стояла на пороге, сжимая в руке надкушенное яблоко.
Она смотрела на этого незнакомого, но родного человека, и ее сердце, в котором теперь жила тьма Ариэля, пропустило удар.
— Папа? — голос дрогнул.
Виктор посмотрел на нее. Медленно, очень медленно, встал с кресла.
Он был высоким. Гораздо выше, чем Ника представляла.
— Привет, кнопка, — сказал он.
И Ника разрыдалась.
Она бросилась к нему, врезаясь в твердую, теплую грудь с такой силой, что он покачнулся. Она плакала так, как не плакала даже в Бездне — легко, освобожденно, по-детски.
— Ты... ты теплый, — всхлипывала она, вцепившись в его свитер. — Ты не холодный.
— Я же говорил, — Нина самодовольно улыбнулась, глядя на эту сцену. — Я же говорила, что он просто замерз.
Виктор обнял дочь одной рукой (вторая всё еще плохо слушалась), а другой неловко погладил ее по волосам.
— Прости, — прошептал он. — Прости, что оставил тебя.
— Ты спас меня, — Ника подняла заплаканное лицо. — Ты и мама. Вы оба — мои идиоты.
Ариэль стоял в дверях, прислонившись к косяку, и просто смотрел. На его лице не было привычной язвительности. Только тихая, глубокая нежность.
— Я подогрел тефтели, — сказал он в пространство. — Кто будет?