Ключ повернулся в замке с четвертого раза. Руки дрожали.
— У вас ужасная личинка, — сухо констатировал Каэль, стоя в тесной прихожей однокомнатной квартиры на окраине Бибирево. — И обои в коридоре отклеиваются. Пузыри. Это нарушение эстетики жилища.
Ника бросила сумку на пуфик, даже не заметив, что незнакомец только что прошел сквозь ее стальную дверь, даже не поцарапав замок. Она ожидала увидеть пыточную, котел с кипящей смолой или хотя бы портал в жерло вулкана. Обычная хрущевка с продавленным диваном, ковром на стене и чайником со свистком ее обескуражила.
— Это что, шутка? — выдохнула она, сползая по стене на пол. — Где мы?
— В вашем новом месте работы, — он прошел на кухню, брезгливо отодвинул магнитики с холодильника («Я люблю Сочи», «Геленджик 2019») и положил свою ледяную ладонь на ее запястье.
Ника закричала. Боль была не физической — кожа даже не покраснела. Это было похоже на то, как если бы в костный мозг заливали расплавленный свинец, выжигая саму возможность кричать дальше. Когда он убрал руку, на ее коже остался черный символ, похожий на математическую формулу, сплетенную с древней клинописью. Он пульсировал в такт ее сердцу.
— Это печать контракта, — сказал он, открывая ее холодильник. Свет выхватил одинокую коробку сока, засохший лимон и банку с чем-то неопознанным. — Теперь вы мой якорь. Физический якорь в материальной плоскости. Если я отойду от вас дальше чем на сто метров, меня начнет стирать из реальности. Гравитация этого мира слишком тяжелая для моего истинного тела.
Он достал ее пакет кефира, понюхал, скривился и с отвращением поставил обратно.
— У вас есть что-нибудь съедобное? Без плесени и признаков угасания белковой жизни?
— Выметайтесь из моей квартиры, — прошипела Ника, прижимая горящее запястье к груди. На глазах закипали злые, бессильные слезы. — Я сейчас вызову полицию. Я напишу жалобу в вашу Инквизицию! У меня есть связи!
Каэль медленно повернул голову. На секунду его лицо исказилось, черты поплыли, и Ника увидела за ним бесконечную, воющую пустоту, в которой не было ни времени, ни жалости.
— Полиция не выезжает на адреса, которых нет на картах, — тихо сказал он. — А ваша жалоба станет отличным топливом для котлов в отделе сортировки. Садитесь. Нам нужно обсудить регламент совместного проживания.
Он кивнул на табурет у стола. Ника осталась стоять.
— Во-первых, вы больше не ходите на работу. Ваша должность аннулирована.
— Во-вторых, вы не разговариваете с незнакомцами.
— В-третьих, вы не пытаетесь стереть печать. Она несмываема.
— В-четвертых...
Он замолчал, глядя на ее запястье. Черная формула на ее коже вдруг дрогнула. Один из символов, похожий на перечеркнутую «S», налился мягким золотым светом.
Каэль отшатнулся, врезавшись спиной в холодильник. С полки посыпались пачки гречки.
— Этого не может быть, — прошептал он. Голос дьявола впервые дрогнул. — Ты пустышка. Я проверял. У тебя нет магии. Никакой. Ни капли первородной силы. Ты должна быть слепым пятном для сканеров!
Ника посмотрела на свою руку. Золотая линия пульсировала ровно и тепло, словно была частью ее кровеносной системы.
— Кажется, ваш контракт дал сбой, дьявол, — сказала она, впервые за вечер чувствуя себя в относительной безопасности. — Что будем делать? Вызовем техподдержку?
Каэль медленно отлип от холодильника. Он смотрел на нее так, как энтомолог смотрит на новый, неизученный вид ядовитого насекомого, севшего ему на палец.
— Техподдержка, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Какое варварство.
Он подошел к ней вплотную. Ника задрала подбородок, готовясь к новой вспышке боли, но он просто осторожно, кончиками пальцев, коснулся золотого символа.
Его рука была в перчатке из тонкой черной кожи.
— Меня зовут Каэль, — повторил он тише. — Я Корректор Брешей. И кажется, Агния Павловна, вы только что спасли меня от принудительного развоплощения.
Он убрал руку, и золотой символ снова стал черным.
— Но это не отменяет пунктов регламента. Душ принимайте быстро. Холодную воду не включать — у меня от нее сводит связки. И купите нормальный кефир. Не ниже трех с половиной процентов.